Уильям Сароян - Поездка в Ханфорд

ПОЕЗДКА В ХАНФОРД

Пришлось-таки однажды моему непутевому дядюшке Джорги сесть на
велосипед и прокатиться за двадцать семь миль в Ханфорд, где, как говорили,
его ждет работа. С ним поехал и я, хотя сначала думали послать моего кузена
Васка.
Мои родные не любили жаловаться, что есть у нас в семье такой чудак,
как Джорги, но вместе с тем искали случая забыть о нем хоть на время. Вот
было бы славно, если бы Джорги уехал и получил работу в Ханфорде на арбузных
полях. И денег бы заработал, и глаз бы никому не мозолил. Очень было важно
убрать его подальше.
- Да провались он со своей цитрой вместе, - сказал мой дедушка. - Если
вы прочтете в какой-нибудь книжке, будто человек сидит целыми днями под
деревом, играет на цитре и поет, так знайте, писал это человек никудышный.
Деньги - вот что нам важно. Пусть-ка съездит да попотеет там на солнце как
следует. Со своей цитрой вместе.
- Это ты только сейчас так говоришь, - сказала бабушка, - но погоди
недельку. Погоди, да тебе уже через три дня захочется музыки.
- Ерунда, - отвечал дедушка, - Если вы прочтете в какой-нибудь книжке,
будто человек,который все распевает, это и есть поистине счастливец, значит,
автор - пустой фантазер и коммерсанта из него вовек не получится. Пускай
Джорги отправляется. До Ханфорда двадцать семь миль. Расстояние вполне
разумное.
- Это ты так сейчас говоришь, - сказала бабушка, - А через три дня
стоскуешься. Я еще нагляжусь, как ты мечешься, словно тигр в клетке.
Кто-кто, а уж я вволю нагляжусь и посмеюсь, на тебя глядя.
- Ты - женщина, - сказал дедушка. - Если вы прочтете в какой-нибудь
толстой книжке мелким шрифтом, будто женщина - это поистине чудесное
творение, значит писатель не глядел на свою жену и грезил. Пускай Джорги
едет.
- Все это означает, что ты уже не молод, - обиделась бабушка. - Поэтому
ты и ворчишь.
- Заткнись, - сказал дедушка. - Заткнись, или я ...
Дедушка обвел взглядом комнату, где собрались все его дети и внуки.
- Как по-вашему? Он поедет в Ханфорд на велосипеде? - спросил дедушка.
Все промолчали.
- Значит, решено, - сказал дедушка. - Ну а кого мы пошлем вместе с ним?
Кого из наших неотесанных отпрысков мы в наказание отправим с Джорги в
Ханфорд? Если вы прочтете в какой-нибудь книжке, будто поездка в соседний
город - одно удовольствие для молодого человека, так знайте, что это написал
какой-нибудь старикашка, который ребенком один-единственный раз прокатился в
фургоне за две мили от дома. Кого б нам наказать? Васка что ли? Ну-ка,
подойди сюда, мальчик.
Мой кузен Васк поднялся с пола и вытянулся перед стариком, а тот
свирепо на него поглядел, закрутил свои лихие усищи, прокашлялся и положил
руку на голову мальчугану. Ручища эта покрыла всю голову мальчика целиком.
Васк не шевельнулся.
- Поедешь с дядей Джорги в Ханфорд? - спросил дедушка.
- Если вам угодно, - отвечал Васк.
Старик стал гримасничать, обдумывая этот сложный ворпос.
- Дайте-ка я поразмыслю, - сказал он. - Джорги - самый большой балбес в
нашем роду. Ты тоже. Мудро ли будет сложить двух дураков воедино? - Он
обратился к присутствующим: - Послушаем, что вы скажете по этому поводу.
Мудро ли будет соединить вместе взрослого болвана и подрастающего дурака из
одного и того же рода? Выйдет ли из этого толк? Высказывайтесь вслух, чтобы
я мог взвесить.
Я думаю, что самое подходящее дело, - сказал мой дядя Зораб. - Взрослый
- на работе, мальчик - по хозяйству.
- Может быть, и так, - сказал дедушка. - Давайте подумаем. Два дурака:
один - на работе, другой - по хозяйству. Ты стряпать умеешь, мальчик?
- Конечно, умеет, - вмешалась бабушка. - По крайней мере, прекрасно
готовит рис.
- Рис? Это правда, мальчик? - спросил дедушка. - Четыре чашки воды,
чашка рису, чайная ложечка соли. Знаешь ли ты, в чем тут весь фокус, чтобы
вышло что-нибудь похожее на еду, а не на свиное пойло? Или это только
бабушкина фантазия?
- Ну конечно, он умеет стряпать рис, - снова повторила бабушка.
- Моя рука уже наготове, чтобы прикрыть тебе рот, - рассердился
дедушка. - Пусть мальчик скажет сам за себя. Язык у него есть. Сумеешь ли
ты, мальчонка, это делать? Если вы прочтете в какой-нибудь книжке, будто вот
этакий малец отвечает мудро старику, значит это писал иудей, склонный к
преувеличениям. Можешь ты сварить рис, чтобы вышло кушанье, а не пойло?
- Рис я варил, - сказал Васк. - Ничего, есть можно.
- А хорошо ли ты его посолил? - спросил дедушка. - Если соврешь,
помни...
Васк не знал, что ответить.
- Понимаю, - сказал дедушка. - Насчет риса ты сомневаешься. Что там у
тебя не ладилось? Мне нужна только правда. Выкладывай. Выкладывай все без
опаски. Ну, смелее, всю правду - и ничего с тебя больше не спросится. Что
тебя смущает с этим рисом?
- Он был пересолен, - сказал Васк. - Мы потом пили воду весь день и всю
ночь, такой он был соленый.
- Без дальнейших подробностей, - заявил дедушка. - Одни голые факты.
Рис был пересолен. Естественно, что вы потом опились. Нам всем приходилось
едать такой рис. Не думай, пожалуйста, что если ты пил воду весь день и всю
ночь, так ты первый армянин, который это когда- нибудь делал. Скажи мне
просто: он был пересолен. Нечего меня учить, я ученый. Просто скажи, он был
пересолен, и дай мне возможность судить самому, ехать тебе или нет. - Тут
дедушка обратился ко всем остальным. Он опять загримасничал. - Этот мальчик,
пожалуй, подходит,- сказал он. - Ну, говорите же, если у вас есть что
сказать. Пересоленный рис лучше, чем какой-нибудь клейстер. Он какой у тебя
получился - рассыпчатый?
- Рассыпчатый, - сказал Васк.
- Полагаю, его можно послать, - сказал дедушка. - А вода - это полезно
для кишечника. Так кого же мы выберем: Васка Гарогланьяна или другого
мальчика?
- По зрелом размышлении, - вмешался дядя Зораб, - двух дураков
посылать, пожалуй, не стоит. Я предлагаю Арама. Вот уж кто заслуживает
наказания.
Все посмотрели на меня.
- Арам? - удивился дедушка. - Ты имеешь в виду мальчугана, который
смеется? Ты подразумеваешь хохотуна-горлодера Арама Гарогланьяна?
- Кого же еще он может иметь в виду? - сказала бабушка. - Ты очень
хорошо знаешь, о ком он говорит.
Дедушка медленно обернулся и с полминуты глядел на бабушку.
- Если вы прочтете в какой-нибудь книжке, - сказал он, - про человека,
который влюбился и женился на девушке, так и знайте: речь идет о юнце,
которому и в голову не приходит, что она станет перечить ему всю жизнь, пока
не сойдет в могилу девяноста семи лет от роду. Значит, речь там идет о
желторотом юнце. Итак, - обратился он к дяде Зорабу, - ты имеешь в виду
Арама? Арама Гарогланьяна?
- Да, - сказал дядя Зораб.
- А что он сделал, что заслужил такое страшное наказание?
- Он знает, - заявил дядя Зораб.
- Арам Гарогланьян, - позвал старик.
Я встал и подошел к дедушке. Он опустил свою тяжелую ручищу мне на лицо
и потер его ладонью. Я знал, что он на меня не сердится.
- Что ты такого сделал, мальчик? - спросил он.
Я вспомнил, что я сделал такого, и засмеялся. Дедушка послушал, как я
смеюсь, и стал смеяться вместе со мной.
Только он да я смеялись. Остальные не смели. Дедушка не велел им
смеяться, пока они не научатся смеяться, как он. Я был единственный из всех
Гарогланьянов, который смеялся совсем как дедушка.
- Арам Гарогланьян, - сказал дедушка. - Расскажи нам, что ты натворил.
- А в какой раз? - спросил я.
Дедушка обернулся к дяде Зорабу.
- Слышишь? - спросил он. - Объясни мальчику, в каком грехе ему
признаваться. Оказывается их было несколько.
- Он знает, в каком, - сказал дядя Зораб.
- Вы говорите про то, как я рассказывал соседям, что вы сумасшедший?
Дядя Зораб покраснел, но промолчал.
- Или про то, как я вас передразнивал?
- Вот этого мальчишку и надо послать с Джорги, - заявил дядя Зораб.
- А рис варить ты умеещь? - спросил меня дедушка.
Он не стал вдаваться в подробности о том, как я насмехался над дядей
Зорабом. Если я умею варить рис, я поеду с Джорги в Ханфорд. Вот как
ставился вопрос. Конечно, я хотел ехать, каков бы ни был писатель, который
говорил, что мальчику интересно поездить по свету. Будь он дурак или лжец -
все равно я хотел ехать.
- Рис я варить умею, - сказал я.
- Пересоленный, переваренный или такой, как положено? - спросил
дедушка.
- Когда пересоленный, когда переваренный, а когда и в самый раз.
- Поразмыслим, - сказал дедушка.
Он прислонился к стене и стал думать.
- Три стакана воды, - сказал он бабушке.
Бабушка сходила на кухню и принесла три стакана воды на подносе.
Дедушка выпил стакан за стаканом, потом повернулся к присутствующим и
состроил глубокомысленную гримасу.
- Когда пересоленный, - повторил он, - когда переваренный, а когда и в
самый раз. Этот мальчик годится, чтобы послать его в Ханфорд?
- Да, - подтвердил дядя Зораб. - Только он.
- Пусть будет так, - сказал дедушка. - Все. А теперь я хочу остаться
один.
Я было двинулся с места, но дедушка придержал меня за шиворот.
- Погоди минутку, - сказал он.
Когда мы остались одни, он сказал:
- Покажи, как разговаривает дядя Зораб.
Я показал, и дедушка хохотал до упаду.
- Поезжай в Ханфорд, - улыбнулся он. - Поезжай с дурным Джорги, и пусть
рис будет когда пересоленный, когда переваренный, а когда и в самый раз.
Вот так-то меня и назначили в товарищи к дяде Джорги, когда его
отсылали в Ханфорд.
Мы выехали на следующее утро чуть свет. Я сел на велосипедную раму, а
дядя Джорги - на седло, а когда я уставал, я слезал и шел пешком, а потом
слезал и шел дядя Джорги, а я ехал один. Мы добрались до Ханфорда только к
вечеру.
Предполагалось, что мы останемся в Ханфорде, пока будет работа, до
конца арбузного сезона. Таковы были планы. Мы пошли по городу в поисках
жилья, какого-нибудь домика с газовой плитой и водопроводом. Без
электричества мы могли обойтись, но газ и вода нам были нужны непременно. Мы
осмотрели несколько домов и наконец нашли один, который дяде Джорги
понравился, так что мы в него въехали в тот же вечер. Это был домик в
одиннадцать комнат, с газовой плитой, водопроводной раковиной. Мы заняли
одну из комнат, где стояли кровать и кушетка. Остальные комнаты были пустые.
Дядя Джорги зажег свечу, взял свою цитру, уселся на пол и начал играть
и петь. Это было прекрасно. Его песни были то грустные, то веселые, но все
время прекрасные. Не помню, долго ли он пел и играл, пока наконец
проголодался.
- Арам, я хочу рису, - вдруг сказал он.
В этот вечер я сварил горшок рису, который был и пересолен и переварен,
но дядя Джорги поел и сказал:
- Арам, удивительно вкусно.
Птицы разбудили нас на заре.
- За работу, напомнил я. - Вам начинать работу сегодня.
- Сегодня, сегодня, - проворчал дядя Джорги.
С трагическим видом он вышел из пустого дома, а я стал искать метлу.
Метлы не нашлось, я вышел на крыльцо и уселся на ступеньки. При дневном
свете это оказался прелестнейший уголок. Улица была всего в четыре дома. На
другой стороне, в двух кварталах от нас, виднелась колокольня. Я просидел
нам крыльце целый час. Дядя Ддорги подъехал ко мне на велосипеде, петляя по
улице.
- Слава богу, не в этом году, - весело заявил он.
Он свалился с велосипеда в розовый куст.
- Что с вами? - спросил я.
- Нет работы, - сказал он. - Слава богу, нет работы.
Он сорвал и понюхал розу.
- Нет работы? - удивился я.
- Нету, нету, слава создателю.
Он смотрел на розу, улыбаясь.
- Почему же? - спросил я.
- Арбузов нет, -ответил он, продолжая улыбаться.
- Куда же они делись?
- Кончились.
- Это неправда, - сказал я.
- Конец сезону, - сказал дядя Джорги. - Веришь ли, сезон арбузов
окончен.
- Дедушка вам голову свернет, - припугнул я дядю Джорги.
- Сезон окончен, - повторил дядя Джорги. - Слава богу, арбузы все
собраны.
- Кто это вам сказал? - спросил я.
- Сам фермер. Сам фермер мне это сказал, - заявил дядя Джорги.
- Может быть, он пошутил,- сказал я. - Или не захотел вас расстраивать.
Он, видно, знал, что вам не по душе работа.
- Слава богу, - радовался дядя Джорги. - Сезон уже окончен. Чудесные
спелые арбузы все собраны.
- Что же мы теперь будем делать? -спросил я. - Ведь сезон только-
только начался.
- Я тебе говорю, что он кончился, - сказал дядя. - Мы проживем в этом
доме месяц, а потом поедем домой. За квартиру шесть долларов мы заплатили, а
на рис у нас денег хватит. Мы проведем здесь этот месяц в сладких грезах.
- Без гроша в кармане, - напомнил я.
- Зато в добром здоровье, - ответил он. - Слава создателю, который дал
им созреть так рано в этом году.
Дядя Джорги протанцевал в дом к своей цитре, и, прежде чем я решил, что
с ним делать, он уже пел и играл. Это было так прекрасно, что я и не подумал
вставать и гнать его из дому. Я просто сидел на крыльце и слушал.
Мы прожили в этом доме месяц, а потом вернулись домой. Первой нас
увидела бабушка.
- Вовремя вы домой возвращаетесь, - сказала она. - Он свирепствует, как
тигр. Давай сюда деньги.
- Денег нет, - сказал я.
- Он не работал? - спросила бабушка.
- Нет, - ответил я. - Он пел и играл на цитре весь месяц.
- Как у тебя получался рис?
- Когда пересоленный, когда переваренный, а когда и в самый раз. Но он
не работал.
- Дедушка знать об этом не должен, - сказала она. - У меня есть деньги.
Бабушка подобрала юбки, достала несколько бумажек из кармана панталон и
сунула их мне в руки.
- Отдашь ему эти деньги, когда он придет домой, - сказала она.
Она поглядела на меня минутку, потом добавила:
- Арам Гарогланьян.
- Я сделаю, как вы велели, - заверил я.
Как только дедушка пришел домой, он сразу разбушевался.
- Вы уже дома? - рычал он. - Сезон так рано кончился? Где деньги,
которые он заработал?
Я подал ему деньги.
- Я не потерплю, чтобы он тут распевал целыми днями, - рычал дедушка. -
Всему есть границы. Если вы прочтете в какой-нибудь книжке, будто отец любил
глупого сына больше умных своих сыновей, так знайте, что это писал человек
бездетный.
Во дворе, в тени миндального дерева, дядя Джорги заиграл и запел.
Дедушка так и замер на месте, заслушался. Он сел на кушетку, скинул башмаки
и принялся гримасничать, изображая удовольствие.
Я побежал на кухню и выпил залпом несколько кружек воды, чтобы утолить
жажду после вчерашнего риса. Когда я вернулся в гостиную, старик лежал,
растянувшись на кушетке, и улыбался во сне, а его сын, мой дядя Джорги, пел
хвалу мирозданию во всю мощь своего прекрасного, печального голоса.